Электронная онлайн библиотека

 
 История мировой и отечественной культуры

2. Европейская культура XVIII века


Европейская культура XVIII века не только продолжает культурное развитие предыдущего возраста, но и отличается от него - по стилю, колоритом, тональностью. XVII ст. - век становления рационализма. XVIII - век Просвещения, когда рационалистические парадигмы культуры получили свою более конкретную социальную адрес: они стали опорой третьего сословия в его сначала идейной, а затем и политической борьбе с феодальным, абсолютистським строем. Вольтер и Руссо во Франции, Гете и Шиллер в Германии, Юм в Англии - все великие просветители-гуманисты XVIII в. выступали как убежденные сторонники и защитники человеческой свободы, широкого и универсального развития личности, непримиримые противники рабства и деспотизма. Во Франции, где противоречия общественной жизни переживались особенно остро, идеология Просвещения, преимущественно материалистическая и атеистическая, стала теоретической, духовной предпосылкой Великой буржуазной революции 1789-1799 г., а потом широкого реформистского движения на континенте. Десятилетием ранее на идеях Просвещения создавалось государство Северо-Американских Соединенных Штатов.


Американская война за независимость, Французская революция и промышленная революция в Англии подвели итог длительной, напряженной общеевропейском развитию со времен Реформации. Таким итогом было создание современного типа общества - промышленной цивилизации. Поднималась не только феодальная, натуральная система хозяйства. «Ломалось» присуща ему сознание - раболепие вассала перед сеньором и сюзереном, хотя в этом преломлении рождалось не только «высокая», но и «низкая» сознание эпохи - цинизм и нигилизм тех общественных слоев и классов, которые воспринимали то, что происходило, только как кризис и разложение и сами не были способны к социального творчества.


Понять XVIII ст. - значит постичь его контрасты и парадоксы. Утонченность, изящество классицизма, великолепие Лувра и Версаля, величие Прадо и Вестминстерского аббатства в соседстве с суевериями, тьмой и неграмотностью масс, с бесправием и нищетой крестьянства, с деградацией и одичанием городских люмпенов. Блеск и нищета еще больше усиливали и оттеняла друг друга.


Моральный кризис охватил и «просвещенные» слои общества. Классическим памятником пышной и помпезной эпохи Людовика XV стал герой знаменитого диалога Дидро «Племянник Рамо» - предтеча будущих нигилистов и ніцшеанців. В образе незаурядного, но аморального циника и авантюриста автор диалога вывел тип человека, что не нашла себя в своем времени, а поэтому социально опасной. Впрочем, «низкой», «разорванной» сознания безчасу, что его разрушает и развращает силе противостояла сила созидания и творчества - культура. Основным вектором ее развития было постепенное, но неуклонное преодоления одностороннего, «монохроматического» видение человека и мира, переход от механического к органическому, то есть целостного восприятия действительности.


В производстве, в базисной структуре общества осуществлялся переход от мануфактуры к более развитых и сложных технологий, освоения новых видов сырья и источников энергии - до использования природных сил не в первозданном, а в качественно измененном, преобразованном виде. В науке монополия механико-математического знания уступала место выдвижению - наравне с ними - исследовательских и описательных дисциплин: физики, географии, биологии. Натуралисты (Д. Геттон, К. Линней и др.) коллекционировали, систематизировали большое многообразие явлений и образований природы. Качество и количество заняли теперь уже равнозначно, сравнимое место в логике, языке и мышлении теоретика.


Не только научная, но и массовое сознание XVIII в. находила черты, не свойственные рационально-умственном XVII веку, когда существовали только «черное и белое», одномерна различения противоположностей на «да» и «нет», истину и ложь, добро и зло, правого и виноватого. XVIII в. уже стало замечать и полутона, признавая за человеком право на изменения, совершенствования своей природы, то есть право на «просвещение» и образование как на процессы, которые требуют времени. Вера в возможность преобразования мира на разумных началах и нравственное совершенствование личности предполагала уже элементы историзма в сознании и самосознании эпохи. Эта тема - постоянство и изменчивость человеческой природы, зависимость и независимость ее от внешних условий или «среды», - рожденная в массовом опыте людей, которые ждут изменений и практически готовят своей деятельностью невиданное ранее восстановления жизни, стала одной из центральных тем философской рефлексии. То, что только передчувалося и вгадувалось в массах, философия подняла до уровня критики. Ее объектом стали и общественный (государственный) лад, и идеология этого строя - религия.


Во Франции, где социальные противоречия достигли наиболее острых и открытых форм классового противостояния, критика религии (католицизм) осуществлялась с радикальных, атеистических позиций. По Гольбаху, религия является ложью и бредом, «священной заразой», не покончив с которой нельзя покончить с насилием и под деспотизмом крепостников-феодалов. Англичанин Юм и немец Кант были далеки от такого радикализма. Но и их критика феодальной идеологии нацелилась в ее эпицентр: вопреки Старому и Новому завету человеческая личность и общественная мораль объявлялись автономными по отношению к религии, которая сама теперь выводилась из требований и интересов морали, вместо того чтобы стать ее опорой и источником. В «Критике чистого разума» Кант отверг все возможные доказательства бытия Бога и личного бессмертия, а это, по словам Генриха Гейне, было тогда настоящим «штурмом неба».


Но и на родине революции - во Франции - идеи Просвещения не были однородны, претерпев существенную эволюцию - от реформизма (в первую половину века) до откровенно революционных программ действия (в 60-80-и рр. XVIII ст.). Так, если у представителей старшего поколения просветителей - Монтескье и Вольтера, выражавший интересы и умонастроения высших слоев дореволюционной французской буржуазии, преобладала идея постепенного обуржуазнення феодального общества по образцу соседней Англии, что давно уже утвердила в себя конституционно-монархический строй, то в идеологов следующего поколения антифеодальным мыслителей - Ламетрі, Дидро, Гельвеция, Гольбаха - прослеживался уже другой настроение: решительное возражение помещичьей собственности и сословных привилегий, открытый призыв к свержению деспотической власти.


В крупнейших странах Европы до середины XVIII века королевская власть уже не нуждалась в заигрывании с третьим состоянием, не искала больше в нем союзника в борьбе с феодальной вольницей. Более важным теперь стало для нее укрепления союза с церковью и высшим дворянством. Перед лицом главной угрозы, для подавления крестьянских волнений и голодных бунтов горожан объединились, забыв прежние невзгоды, все силы старого общества. Объявив войну собственному народу, абсолютистский режим перенес ее и на сферу культуры: публично сжигались «нечестивые» и «бунтівливі» книги, а их авторов ожидали Венсенський замок или Бастилия. Однако все это не отдаляло, а приближало народный взрыв, революцию.


Дух, мироощущение эпохи самым ярким и выразительным образом проявили себя в искусстве. Крупнейшие художники возраста: Бах, Моцарт, Гете, Свифт говорили с современниками и будущими поколениями людей языке вечности, не сковывая себя никакими условностями и искусственными правилам «стиля». Но это не значит, что XVIII в. не знало своих собственных, характерных художественных стилей. Основным из них был барокко - стиль, соединивший в себе старые традиции (готику) с новыми тенденциями - идеями демократического свободомыслия. Сочетая в себе аристократизм формы с апелляцией к «народного», то есть буржуазного, вкуса, живопись, скульптура, а особенно архитектура барокко, - это нетленный памятник дуализма эпохи, символ непрерывности европейской культуры, но и неповторимости исторического времени.


В течение первых трех четвертей XVIII в. рядом с барокко в западноевропейском искусстве достаточно широко распространился другой стиль - рококо: такое название он получил за выдумку, манерность, нарочитую «непохожесть» выполненных в этом стиле произведений искусства из грубой, нелакованою натурой. Декоративная театральность, хрупкость и условность образов - это полная противоположность «легкомысленного» рококо тяжелом торжества барокко. Лозунг эстетики рококо - «искусство для наслаждения» - выражал достаточно точно и красноречиво мироощущение предреволюционной аристократии, которая жила «одним днем», согласно известного девиза Людовика XV: «После нас хоть потоп».


Но большинство общества ожидало не потопа, а очистительной бури. К середине века вся просвещенная, мыслящая Франция, затем и остальные Европы жили идеями и идеалами Просвещения. Вольтер и Руссо стали флагом борьбы. Но вольтер'янство и руссоїзм - это все-таки разные, во многом отличные программы и цели, два достаточно удаленных друг от одного полюса напряженного социальной жизни, два центры сосредоточения антифеодальным, антикріпосницьких сил. По жизни (оба мыслители умерли одного года - 1778) Вольтер и Руссо относились друг к другу резко критически, даже неприязненно. Вольтера воротил плебейский демократизм женевского философа, его призывы отказаться от благ и достижений цивилизации во имя мифического «возвращение» человека к первоначальной и первозданной природы. Руссо, со своей стороны, не мог разделить аристократической высокомерия своего старшего современника отношению к простолюдинам, как и деїстичного свободомыслия вольтер'янців, их лишнего, как думал он, и даже опасного рационализма.


Историческое время смягчило, сгладил эти противоречия. В глазах потомков крупные деятели Просвещения - с каких бы позиций не вели они критику идеологии и практики отживающего строя - делали одно общее дело. Но в актуальном переживании современников аристократический и демократический пути борьбы за перестройку общества были более чем двумя равноценными и равнозначными вариантами прогресса. Каждый из них не только по-своему выражал исторический опыт прошлого (вследствие давно уже продолжающейся дивергенции в культуре материального и духовного, нравственного и умственного развития), но и был по-своему продлен в будущее - в европейской истории в XIX столетия.


Путь Вольтера - это путь духовных и социальных революций «сверху», от свободомыслия вольтер'янців - к романтизму и свободолюбия «Бури и Натиска», к мятежного беспокойства байронізму. Европейская литература запомнила героев аристократического бунтарства типа Чайльд Гарольда или Карла Моора. Их интеллектуальная и моральная преимущество относительно своих современников была несомненной. Но столь же очевидным было и обреченность этих людей на одиночество, на большую, огромную удаленность от народа.


Судьба идей и учение Руссо еще более сложная и необычная. Из них рождались лозунги французской революции: свобода, равенство, братство, и во имя свободы появлялись вопреки логике - императивы и программы якобинской диктатуры, что оправдывают не только теорию, но и практику массового, сокрушительный террора (о чем сам философ, который умер за 10 лет до революции, конечно, и не думал). Это была первая крупная метаморфоза гуманизма в культуре Нового времени. «Абсолютная свобода и ужас» - так называется в знаменитой труда немецкого философа Георга Гегеля «Феноменология духа» (1807) параграф, где революция и диктатура выводятся как практический результат теоретических идей и принципов Просвещения, а политический террор оценивается как абсолютный пункт отчуждения. Великий диалектик не только оказался глубоко правым, осмысливая - на опыте французской революции - свою современность, но и прозорливо смотрел в будущее, когда указывал на односторонность якобинского (тем самым любого леворадикальной) принципа «абсолютного равенства». Называя такое равенство «абстрактной», Гегель писал, что единственным результатом его может быть только «холодная, найвульгарніша смерть, что имеет значение не больше, чем если разрубить кочан капусты или проглотить глоток воды».


Но Руссо был не только предтечей революционеров Робеспьера и Марата. Имя женевского мудреца стоит возле источников и другого духовного течения, которую в целом можно охарактеризовать как романтично-патриархальная и антитехнократична критика культуры и цивилизации. Руссо и его единомышленники и последователи выразили протест широких масс против той тяжелой ходы цивилизации, которая осуществлялась не для, а за счет народа. На заре первой промышленной революции Руссо не дал соблазнить себя скороспелыми плодами материального прогресса, предупредив об опасности неконтролируемого влияния человека на природу, громко заявив об ответственности ученых и политиков не только ближайшие, но и отдаленные последствия принимаемых ими решений.


Но ничто не могло тогда убедить европейца в том, что именно на его земле в его возраст происходят или должны вот-вот вчинитися большие, поворотные события мировой истории. Весь остальной мир был для Европы все еще «необітованим», а иностранцы - «туземцами». Европейская экспансия приобрела уже не случайного (как в XVI-XVII ст.), а систематического, организованного характера. По ту сторону Атлантики (на востоке Америки) европейские переселенцы осваивали новые для себя территории, оттесняя в центр материка коренное население континента. Африка, Азия, Океания продолжали по-хищническому robbed. Австралия была определена британским правительством как место самого отдаленного, а потому и самого жестокого ссылки неисправимых преступников.


Европейцы, даже если они воевали между собой (австрийцы и итальянцы, немцы и французы), признавали друг друга равных и соблюдали неписаных правил поведения даже в самых острых и ожесточенных спорах (победители не могли превратить побежденных в рабов, боролись армии, но не мирное население, и т.п.). Но в неевропейских, «нехристианских странах» для англичан и французов, испанцев и португальцев не существовало уже никаких норм и запретов. С «туземцами» принадлежало не торговать и даже не воевать; их следовало покорять и истреблять - даже если это была страна такого высочайшего и древнейшей культуры, как Индия или Китай.


Европейское Просвещение вписалась в историю культуры как эпоха гордой и самоуверенной сознания. Ее современники гордились собой и своим временем. Поэт возраста - Гете - с олимпийской величием и глубоким удовлетворением смотрел на ход мировых событий, что - казалось тогда - вполне подтверждал разумность и моральную оправданность действительности. «Все разумное - действительно». Это не случайная фраза, брошенная философом. Это - самосознание эпохи. Но уже следующее столетие заставило людей в этом усомниться.



Назад