Электронная онлайн библиотека

 
 История мировой и отечественной культуры

4. Историко-культурное содержание Постмодернизма


Итак, три названных философы независимо друг от друга единодушны в том, что в Европе сформировалась новая популяция людей, уверенных в возможности строить свои культуры без опоры на традицию, отказ от которой началась задолго до нашего возраста. Эпоха Нового времени породила людей, которые отказались от Бога, что и зафиксировал Ф. Ницше в своем знаменитом афоризме «Бог умер». М. Хайдеггер впоследствии не согласится с таким утверждением: Бог не умер. Он спрятался от людей, и они сами не смогут теперь найти к нему дороги. Пустельність и незатишність мира без Бога-опоры была на некоторое время закамуфлирована верой в могущество разума. XX века объявило ему «крестовый поход». Так, постепенно, европейское человечество сначала отказался следовать античной традиции, берущей начало от Парменида, согласно которой человек имела опору в объективном Абсолюте, тождественном Логосові, космическому Разуму, а потом, поставив на место Бога человеческий разум и веру в него, отказалось и от него. «Наше ученичество у греков кончились: греки не классики, - так оценил эту ситуацию Ортега, - они просто архаичные - архаичные и конечно же... всегда прекрасны. Этим они особенно интересны для нас. Они перестают быть нашими педагогами и становятся нашими друзьями. Давайте станем разговаривать с ними, станем расходиться с ними в самом основном».


Основное - это проблемы бытия, субстанции, ума. Обсудим вопросы, связанные с изменением отношения к уму. В культуре Нового времени можно выделить два способа его рассмотрения: первый исходит из признания его как основы человеческой жизнедеятельности: умственные приписываются законодательные функции, что и определяет специфику культуры модерна в Новое время. Второй способ отношение к нему прямо противоположный: законодательном умственные перестают доверять, его критикуют. Пространство культуры, в котором развернулась критика разума, и есть пространство постмодерна.


Постмодернистские претензии к ума проявились прежде всего в философии постмодерна, что отказалась от услуг законодательного ума на пользу ума інтерпретативного. Законодательный ум нашел свои права в Европе еще в XVII ст. (Декарт, Бэкон и др.). Свое победное шествие он начал с поисков основ познавательной деятельности, гарантирующих открытия истины, независимой от социальных и культурных влияний. Законодательный ум базировался на предположении существования некоего устойчивого общего содержания, не выведенного из эмпирического, конечного бытия мира вещей, и разработал метод его постижения, названный научным, а после Гегеля и Маркса «научный» стало синонимом «диалектический». Диктуя условия поиска истины, законодательный разум требовал признавать истинным только то, что соответствовало критериям научного метода. Разум судил (одобрял или отвергал все, что происходит в культуре, обосновывая это свое право наличием вечных, неизменных законов мышления. Отмежевавшись от обыденного мышления, он взял на себя его критику и исправления, объявил, что он призван предотвращать ошибки в мыслях и поступках людей. Очевидно, что подняться на уровень разумного мышления могли лишь немногие люди, и среди них прежде всего философы, что и были признаны в культуре модерна законодателями человеческого разума. Общество признало такой статус философов как нечто само собой разумеющееся. Авторитет разума стал настолько большим, что ему доверили разрабатывать проекты будущего счастливого устройство общественного бытия. Законодательный ум формально воспроизвел патерналистские отношения, присущие традиционным обществам: только теперь люди признавали авторитет не родителей-старейшин, а обладателей разума, допуская опеку над собой с их стороны.


Интеллектуалы XX в. вынесли законодательном умственные приговор: он поддался искушению «унифицировать истину насилием» (Риккерт) и по-сути воспроизвел приемы церкви и государства. Же. Деррида утверждает, что европейский идеал полного овладения истиной имеет агрессивный и сексуально окрашенный характер. Так, еще на заре возникновения науки, главного детища законодательного ума, Г. Галилей называл эксперимент «пыток естества» и сравнивал его с «испанским сапогом)», который исследователи надевают на «тело» природы.


Отказ от услуг законодательного ума и есть главная характеристика культуры постмодерна. Законодательная парадигма ума была заменена інтерпретативною. Произошли глубокие изменения в стиле и методах интеллектуальной деятельности. Прежде всего по-новому стали относиться и решаться вопросы истины и обоснования знания. Интерпретативный ум перенаправлял поиск основ звание с трансцендентальной субъективности, какой была захвачена немецкая классическая философия, на повседневную жизненную практику. Основания знания новый разум искала не в метафизике, а коммуникации, общения, диалога «здесь» и «сейчас» действующих эмпирических индивидов. Общим же фоном коммуникации, диалога является, считали представители інтерпретативного ума, не поиск научной истины, что вводит диалог в искусственные, специально предусмотренные рамки, а катарсис непринужденного общения, когда люди в процессе диалога перебрасываются версиями, продуцируют часто «пустые», бессодержательные речевые потоки. Люди общаются в диалоге не для получения истины, а для иного: они удовлетворяют свой интерес к другому, завязывать узелки взаимопонимания на дорефлексивному уровне.


Сомнение в универсальности понятие «истина», произведенного законодательным умом, началось еще в герменевтике, которая мучительно искала ответ на вопрос: существует ли истинный смысл текстов, можно ли адекватно понять их? Проделав огромную исследовательскую работу, герменевтика в лице, например, немецкого философа Ганса Гадамера (работа «Истина и метод», 1960) заявила, что процесс раскрытия истинного содержания бесконечный. Следовательно, или его вообще не существует, либо не существует человека, который мог бы его открыть. И в том, и в другом случае классическое понимание истины разрушается. Тот же текст может быть истолкован по-разному, и нет критерия выделения лучшего, істиннішого толкования. Французский философ Жак Деррида (род. 1930) в своей «философии деконструкции» (то есть «аналитического расчленения понятий») обосновывает мысль о том, что любое толкование текста ведет не к раскрытию содержания, а к расширению текста, что делает процедуру толкование бесконечной. Перед лицом этой бесконечности теряет смысл сама идея «истинного» толкование с его правом отрицать все альтернативы.


Интерпретативный разум отказывается работать в системе категорий научного мышления: истина, сущность, закономерности, основание, причина, объективность и т.п., восстанавливает суверенитет повседневного мышления, которое якобы меньше ошибается, чем поняттєво-категоріальне. И если законодательный разум требовал, чтобы перед входом в храм философии и науки мыслитель «очищался» от повседневного опыта, то интерпретативный относится к нему с уважением, признавая его права на ведущую роль в жизни общества. Тема повседневности становится центральной в феноменологічній социологии. Повседневность - это донаукова естественная установка, актуальное «здесь» и «сейчас» бытия субъекта, что включает весь спектр его личностных предпочтений. Субъект, со всем многообразием его потребностей и интересов, оказывается исходным пунктом философского осмысления социальных проблем, а феноменологическая философия отвергает методологию объективизма и логіцизму, то есть научную методологию. Допускается гетерогенность принятой онтологии, разные ракурсы видение проблемы, утверждается непреодолимая множественность взглядов на одну и ту же реальность. Неопределенность становится главным понятием онтологии и гносеологии; в ситуации же неопределенности в силу вступает вероятность, как мера превращения возможности в действительность, что исключает возможность однозначного и точного линейного прогнозирования событий и явлений.


Объявив поиск истины ошибочной задачей, интерпретативный разум стал искать свои правила интеллектуальной деятельности, свои стиле выражение мышления в слове. Отказываясь от построения философских систем и не признавая необходимость подчинения мышления законам диалектической логики, он утверждает, что словесно-языковое выражение мнения всегда случайное. Более того, его начинает интересовать то время бытия мышления, когда последнее еще не оформлено, хаотическое, пульсирует, накапливает мнение на мнение, перебивая их образами; мысль здесь течет, еще не подчиняясь строгим логическим правилам и требованиям категоріальної упорядоченности, ее форма находится в становлении. Начинаются поиски словесной и категоріальної формы для выражения мышления к его логико-категориального аранжировка, что, по мнению философов інтерпретативного ума, искажает содержание первозданного мышления, вносит изменения в его содержание, лишает его первоначальной полноты. Отсюда резкое различие философских текстов модерна и постмодерна. Наиболее адекватной формой выражения мышления постмодерн признает позараціональну словесную текучесть.


В постмодернистском философском тексте отсутствует весь поясняющий концепт: за описываемыми явлениями нельзя найти ни одной привычной «глубины», «сущности» - Бог, Абсолют, Логоса, Истины, Смысла жизни и т.д.; это влечет за собой потерю смыслового центра, что создает пространство диалога автора с читателем и наоборот. Такой текст допускает бесконечное множество интерпретаций, он становится полісемантичним.


Не претендуя на истинность своих соображений, философы-авторы начинают рассматривать себя как участников бесконечной коммуникации, в пространстве которой сообщение бродят по ее каналам, искажая, изменяя адресата. Источник первоначального сообщения теряется в неопределенном прошлом, постичь которое принципиально невозможно. Авторы текстов получают информацию-послание неизвестно откуда, передают ее дальше наугад, не зная своего адресата и не имея уверенности в том, что они адекватно воссоздали содержание информации. Именно так, считает Ж. Деррида, писалось даже Откровения св. Иоанна, или Апокалипсическое послание. Проанализировав текст Апокалипсиса, он пришел к выводу: Иоанн пишет не о том, что ему самому непосредственно открывается, а лишь передает смысл ему диктованого. Он слышит голос, который цитирует Иисуса, голос самого Иисуса, а также голоса ангелов и тому подобное. Все эти послания постоянно пересекаются и неясно, кто и кому говорит. Нет никакой гарантии, что именно Иоанн был главным и единственным адресатом этих посланий. Ситуация напоминает бесконечный компьютер, в котором заложено бесконечное число участников акта коммуникации, что делает невозможным выделение «начального сигнала» (речь идет о Боге) и указание точного адресата.


Философия включается в бесконечное языково - и тексто - производство, лишенное первоисточника, а также адресата. Неважно кто и кому пишет важно - как он это делает. В тексте больше нет соотнесенности с объектом, с внутренним субъективным опытом. Философу остается только одна возможность привлечь к себе внимание читателя - обрушить на него алогичный, аграматичний текст-вещание, «очаровать» его игрой метафор и метонимий. Философия теряет свои границы, очертания философского текста размываются и начинают существовать в некоем «рассеянном» виде - внутри стихов, фильмов, литературной прозы и т.д. Философствования практически уже не требует специальной подготовки, оно становится непрофессиональной деятельностью, и в число философов постмодерн относит, например, прозаиков М. Пруста, Д. Джойса, Х. -Л. Борхеса, кинорежиссеров С. Эйзенштейна, Ф. Феллини и многих других.


«Ничто не гарантировано» - главный пафос сознания постмодерна, что практикует интерпретативный ум. Бог умер, умственные законодательном отказано в доверии, все «священное» и «высокое» воспринимается как самообман людей, иерархия «тело-душа-дух» разрушена, человек больше ни во что не верит и ей нет уже «чем» верить.


Следовательно, философия постмодерна отказалась от классики, открыв новые способы и правила интеллектуальной деятельности, которые стали своеобразным ответом на рефлексивное осмысление глобальных сдвигов в мировоззрении, которые произошли в XX ст. Она прояснила те базовые понятия и те установки и ориентации, которые стали основными в интеллектуальной деятельности, характерными для стиля мышления эпохи. Это, во-первых, отказ от истины, а следовательно, от таких понятий, как «источник», «причина». Вместо вводится термин «следует», как то единственное, что нам остается вместо прежней претензии знать точную причину.


Во-вторых, неприятие категории «сущность», что ориентирует исследователя на поиск глубин, корней явлений, приводит к появлению понятия «поверхность» (резома). В такой ситуации остаются невостребованными сроки «цель», «замысел»; более пригодными становятся «игра», «случай».


В-третьих, отказ от категорий истина, сущность, цель, замысел является по-сути отказом от категоріально-понятийной иерархии, что характеризует и исследовательский, и даже литературный текст в модерне. Это понятие не работает в постмодерне, что сделал ставку на «анархию».


По-четвертых, в дискурсе модерна имели большое значение понятия «метафизика» и «трансцендентное». Постмодерн противопоставляет «метафизике» «иронию», а «трансцендентном» - «имманентное».


По-пятое, если модерн стремился к «определенности», то постмодерн тяготел к «неопределенности», делая это понятие одним из центральных в своей интеллектуальной практике.


По-шестое, на смену термину «жанр», «граница» текста приходят «текст» или «интертекстах», что дает мыслителю свободу действовать, пренебрегая требованиями традиции.


И наконец, постмодерн нацелен не на созидание, синтез, творчество, а на «деконструкцию» и «деструкцию», т.е. перестройку и разрушения прежней структуры интеллектуальной практики и культуры вообще.


Более полная таблица понятий, в которых суммировано различия между модерном и постмодерном, данная Іхабом Хассаном.


Бинарная оппозиция основных понятий модерна и постмодерна, представленная выше, свидетельствует о том, что постмодернистский дискурс не выводится из модернистского, не является результатом критической рефлексии, которая всегда нацелена на преемственность содержания. Он просто другой, в нем все плюсы заменены на минусы, его содержание абсолютно противоположный модерновые. Постмодерн ничего не заимствует от традиции: он просто порывает с ней, отказывается от нее.


Открытые философией правила и нормы интеллектуальной деятельности (дискурс) являются общими для культуры XX века. Достаточно сказать, что когда Ортега-и-Гассет попытался выделить основные параметры искусства XX ст., то пришел к выводу, что таковыми являются дегуманізація, отказ от изображения «живых форм», превращение творчества в игру, тяготение к иронии, вместо метафизики, отказ от трансцендентности, то есть отказ принять существования чего, что лежит за пределами нашего опыта.


Негативное и даже агрессивное отношение к прошлому, к классике, к традиции - норма для культуры постмодерна. Поэтому не случайно создаваемая столетиями гуманистическая и рационалистическая культура оказалась вдруг ненужной, невостребованной: она стала восприниматься как «набор» малоинтересных текстов, надуманных и чаще всего невирішальних проблем, вникать в глубинный смысл которых «молодые» XX в. не захотели. «Отвязавшись» от всякой традиции, постмодерн в своей свободолюбия пошел на крайность: стер имена и даты, смешал стили и времена, превратил текст в шизофренічну приключение, в коллаж анонимных цитат, начал играть с языком вне всяких правилами грамматики и стилистики, смешал и сравнял святое и грешное, высокое и низкое.


Постмодернистский интеллектуальный настрой на отказ от истины, от сущности, от признания закономерности исторического процесса и т.д. родил скептическое отношение к возможности теоретического обоснования путей развития общества, составление всякого рода долгосрочных прогнозов, проектов быстрой смены общества. Другими словами, культура постмодерна не дает санкций на революционную перестройку общества: она ориентирована на такие изменения в обществе, величина которых была бы сравнима с «голубиными поступью». В этом смысле перестройка, начатая в СССР, не имеет культурной санкции, а ее идеологи, не осознавая этого факта, применяют большевистские методы, которые, кстати, на рубеже XIX-XX веков были культурно санкционированы, потому что вписывались в парадигму законодательного ума.


Обратим внимание на одно из противоречий культуры постмодерна. С одной стороны, она сформировала установку на неприятие резких социальных изменений, но, с другой стороны, находясь в пространстве и времени «цивилизации молодых», она требует ускорения, изменения жизни, его темпов. Учтем и тот факт, что постмодерн является реализацией желания прорваться к новому, просто нового, как такового. Как же решается это реальное противоречие? Заложена в «цивилизации молодых» тяга к быстрой и резкой смены жизненных событий и процессов нашла до конца XX века выход в тех сферах бытия, которые не имеют прямого отношения к социального устройства. Это, например, индустрия моды, темпы изменения которой часто превосходят разумные возможности производства и вообще здравого смысла; спорт, где результаты давно уже перестали быть соответствующими человеку; музыкальные ритмы, темпоральная частота которых, умноженная на невероятно высокий уровень децибел, делает их несравнимы с ритмами не только человеческого тела, но и Космоса в целом.


Быстрота и натиск, установку на радикальные изменения постмодернистская цивилизация молодых сконцентрировала в культурном пространстве, сопряженном с телом и его потребностями. Появилась даже технология «bodybuilding»: культуризм, пластическая хирургия, с помощью которой меняют фигуру, цвет глаз, кожу и даже пол. Бодіцентризм свидетельствует о появлении в Европе человека нового, по сравнению даже с началом ХХ века, типа. Бодіцентризм - это симптом варваризации культуры, кризиса христианского мировоззрения. Культ тела, его желаний, потребностей и инстинктов коррелируется с характеристикой человека нового типа, как сильного и свирепого неокочівника, нацеленного только на выгоду и добычу, что разрушает все храмы и религии в своей душе.


Язычество (или неоязичество) конца XX в. воспроизвело весь набор соответствующих ритуальных действий, предоставив им современной формы: кровавые жертвоприношения, физическое насилие, освящение эротики и секса (их ритуалізація) и т.д. Вульгаризуючи проблему, можно сказать, что язычество «знает» человека только в той его части, что «ниже сердца». Сердце, дух, душа, интеллект - эти атрибуты христианской культуры - воспринимаются как «рудименты» нечто дальнего и немного странного. Ночные эротические порнографические телепрограммы взяли на себя своеобразную функцию организаторов массовых оргий в манере дионисийских, но с несравненно большим числом участников.


Но если, например, языческий культ насадки был символическим и ритуальные действия с этим органом хоронили тайный смысл, связанный с плодородием, здоровьем, судьбой и т.д., то современный секс не имеет никакого тайного смысла. Его назначение слишком явное и примитивное - влиять на животную чувственность человека. Нынешнее неодіонісійство - это резома (поверхность), что не имеет никаких глубинных смыслов и символического назначения. Нелепость секса в полной мере выражает суть постмодернистского сознания, что отказывается не только искать смысл, но и брать на себя функции гаранта его существования. И если за сознанием всегда признавалась способность «высветить», найти то, что скрыто за явлениями - Бог, Разум, Истина и т.д., а его интеллектуальная энергия направлялась на поиск глубинного, которое объединяет все смысловые единства, то к концу XX в. сознание видит свое предназначение в деструкции всякого смысла вообще.


Неоязичеський, нехристианский характер культуры XX в. проявился практически во всех видах искусства. Например, авангардисты пытались выявить скрытые под слоем современной христианской культуры к-культурные символы, искали сакральные знаки абсолютного начала, известные архаике, пытались вернуть мир к определенной архаично-магической единства.


Российский композитор Александр Скрябин (1871-1915) дерзнул выразить в своей музыке языческое обожания мира со всеми его несовершенствами и яростью. Язычество не чувствует, в отличие от христианства, зла в демонізмі. «Язычник любит своих демонов, молится им; ему немыслимо уничтожить их или лишить силы. Наоборот, демонизме в язычестве - начало религии и красоты, и верующие - в интимной союзе с ним. Такой и Скрябин, что любит все демоническое, сам себя называет злом, но видит в нем только свою силу и красоту. Тогда зло уже не зло, тогда оно - стихия божественная. Слушая Скрябина, хочется броситься куда в бездну, хочется ломать и бить, убивать и самому быть роздертим... Христианину грешно слушать Скрябина,... молиться за него - тоже грешно. За сатанистов не молятся. Их анафемствують», - писал О. Лосев. Так же воспринимал музыку Скрябина и православный теолог Г. Флоровский (1893-1979), который считал, что мистический опыт композитора безрелігійний, а в его музыке чувствуется «люциферівська свобода господствовать, магически и заклинально овладевать».


Современную рок-культуру многие рассматривают как превращенную форму инициации с соответствующими элементами ритуальності, архаики в коммуникации, оформлении внешнего вида участников «рок-обряда».


Следовательно, культура постмодерна является отражением глубоких сдвигов, произошедших в мировоззрении европейцев, которые Г. Хайдеггер называл «онтологическим нигилизмом». Смысл его - в отказе от признания существования объективного Абсолюта, Бога, в потере ощущения того, что есть подлинное бытие, которое является основанием жизни и деятельности людей. Причем, по мнению Хайдеггера, этот «нигилизм» принял всемирно-исторические масштабы и в процессе «онтологического зніщовлення» привлечено много народов Новейшего времени. Это - судьба Европы. Этот «онтологический нигилизм» является «зловещим и непритульним», утверждал философ, но он «зловещий и непритульний» еще и тем, что не может назвать своего источника. С середины XIX в. Европа впадает в новый нигилизм - на этот раз рационалистический. Отвергнут Бога и ум, приветствуется интеллектуальный разгул, не прояснен ни светом горнего, ни светом человеческого разума. Здесь и сосредоточился центр кристаллизации постмодерна.



Назад