Электронная онлайн библиотека

 
 Культурология: украинская и зарубежная культура

Искусство: выражение духовного бытия мира и человека


Церковь в средние века была самой сильной социальной организацией, которая определяла выгодное ей культурную политику. Как же выглядел ее отношение к искусству?

Тексты самых высоких авторитетов христианской теологии полны обвинений против фальшивой принадливості земных радостей, которые отвлекают человека от самоуглубления, сосредоточенности на единственно важном.

Средние века дали много высокообразованных христианских мыслителей и писателей, которые отстаивали и развивали идеи своего времени. Вспомним прежде всего главных представителей патристики, что очень сильно повлияли на своих современников.

"Христианский Цицерон" - Лактанцій Фірміан был известен как критик эллинистического эстетизма.

Иероним, которого православная церковь называла Блаженным, а католическая - Святым, стал переводчиком на русский язык Библии (так называемая "Вульгата", которая до сих пор принимается католической церковью на правах канонического текста), автором свод биографий христианских писателей ("О славных мужей") и многих других произведений. Впечатлительный человек и мыслитель, Иероним болезненно переживал отрыв от древней культуры и то отстаивал ее, то отрицал во имя веры. Отшельник, который душил в себе мирские помыслы и одновременно изучал комедии Плавта (потому что он отверг все соблазны мира, но не мог покинуть римскую библиотеку, которую сам собрал), Иероним расплатился за это противоречие психической катастрофой.

Василий Кесарийский вел жизнь ритора, писал судебные речи. Впоследствии принял христианство, объехал Египетского и Сирию, основал чернецьку общину, стал епископом, создал в Кесарии грандиозный комплекс благотворительных зданий. Много писал - его произведения имеют проповеднический характер.

Григорий Нисский усматривал в социальном эксперименте церкви возможность на новых основаниях возродить піфагорійську утопию - мечту о возвращении человека к мировой гармонии.

Блаженный Августин (или Святой) - один из величайших мыслителей мировой культуры - глубоко и страстно увлекался языческой римской литературой (особенно Ціцероном и Вергилием). В 357 году крестился, впоследствии стал епископом. Около 400 г. написал "Исповедь" - первую в истории европейской литературы лирическую автобиографию, в которой с беспощадной правдивостью подвел итог душевного кризиса будущего "отца церкви" на его пути к ортодоксии.

Фома Аквинский (главные труды - "Сумма теологии", "Сумма философии против язычников") сделал грандиозную попытку на основе идей богословских авторитетов и логики Аристотеля свести воедино все рассуждения о сущностные стороны мирового и человеческого бытия. Фома Аквинский заметно повлиял на отношение к искусству, полностью преодолев любой магизм, - например, представление, согласно которому священные песнопения гонят бесов и т.д. Он рассматривал искусство как утилитарное средство создания соответствующего настроения у верующих. Искусства нужны человеку: "...ремесло актера, что имеет целью радовать человека, само по себе разрешено, и те, кто его отправляет, не находятся в состоянии греха, если при этом соблюдаются меры".

Николай Орем - выдающийся французский философ и ученый, который внес наибольший вклад в развитие математики и астрономии, был представителем переходной до эпохи Ренессанса: имел острый и свежий ощущение действительности, не мирился со старыми схемами. Это свойство толкала его к наиболее "левых" течений духовной жизни его эпохи и среды.

Отдельные духовные вожди средневековой церкви и учредители средневекового мировоззрения, особенно церковные мыслители и деятели IV-V вв., как правило, воспитанные на культурных традициях, не могли оставаться равнодушными к прекрасному. Неумолимый обличитель мирской суетности Иоанн Златоуст писал, что человек, "увлекшись мелодией, с радостью откажется от еды, от питья, от сна...".

Другой знаменитый учитель аскетизма Василий Кесарийский (Большой) считал произведение искусства ценнее его собственную проповедь: "Я передаю вам подвиг мученика, склоняясь перед вашим искусством, - обращался он к живописцев, - и очень рад тому, что сегодня ваше могущество причиняет мне такого поражения".

И все-таки христианство пыталось разгромить античный и особенно позднеантичное эстетизм, который грозил вылиться в чувственное гурманство избранных. Как же иначе могла отнестись к нему новая вера, которая написала на своем знамени: "Писание ничего не приказывает, кроме любви, и ничего не осуждает, кроме похоти" (Августин, "О христианское учение").

Надо помнить, что социальная утопия христианства (в отличие от античной философии, которая, призывая изменить жизнь, избавить человека от страданий, преподнести ее, обращалась к способности самого человека стать над определенными обстоятельствами и соблазнами) основывалась на надежды, что каждый член общества сможет и захочет своей смиренностью и всепрощенням, своей аскезою искупить свои и общие грехи. Естественно, искусство может отвлечь человека от этой цели. По словам Иоанна Златоуста, бедняк, посмотрев блестящую спектакль, где ему демонстрируют женскую красоту в оправе всех аксессуаров богатой и изысканной жизни, бередит душу и с отвращением возвращается к своему бытия, его жена кажется ему после того особенно мерзкой, уродливой, его дети - слишком шумными, его дом - нищим.

Церковь настаивала на том, что искусство должно быть морально-воспитательным, давая наслаждение, оно должно благотворно влиять на человеческую душу. Если для этого надо отказаться от определенных красивостей, упростить технику искусства - тем лучше. К тому же, разруха, которая охватила на переходе от античности к средневековью весь мир греко-римской цивилизации - варваризований Запад больше, чем византийский Восток, невольно заставляла упрощать и экономить средства. Когда Августин в первых книгах трактата "Об город Божье" клеймит зрелище, по его нападками стоит образ ограбленного Рима варварами: как римские беженцы, которые потеряли родину, еще способны тратить время и транжирить последние средства на бои гладиаторов!

Этические мотивы начали заменять эстетические - это во-первых. Во-вторых, молодая церковь требовала от искусства "соборности" - объединение людей в едином христианском мировосприятии.

Характерно, что важнейшим музыкальным символом церковного идеала становится унисонный хоровое пение. "Псалом, - говорил Василий Великий, - союз дружбы, единения разобщенных, примирение враждующих". С этой точки зрения хотя бы тень элегантности и утонченного вкуса, доступного одному человеку и недоступного другой, уже разрушает искусство как средство общего объединения. И снова - древний вопрос Платона (который даже мифы стараясь очистить, чтобы они точно определяли праведные поступки): где в таком искусстве высокое, что облагораживает душу? Чем отличается виртуозное умение певца, доступное пониманию элиты, или оратора, который дает наслаждение только высшему миру (и их искусство, таким образом, лишенное благочестия, серьезности и высоконравственной цели), от выкрутасов кулинарного искусства, которое тоже имеет своих маэстро и своих поклонников?

И еще больше христианству был чужой элитарный дух позднеантичного искусства. Церковь стремилась вернуться к той недифференцированной "единодушия", которая была нормой для архаичного полиса.

Как сделать искусство доходчивы, понятным каждому простолюдину? Ведь для этого оно должно спуститься на самый низкий уровень развития. Но тогда от искусства как эстетического феномена ничего не останется. Весь духовный мир ученого монаха разительно отличался от духовного мира напівграмотного и напівдикого мирянина, который еще вчера приносил жертвы германским или кельтским богам... Как удовлетворить обоих? Если искусство стоит на одном уровне со своим потребителем, то чего оно может научить его, как оно сможет преподносить человеческое сердце в небесную высь - вверх?

Средневековье открыло такие формы искусства, которые, оставляя художнику до поры до времени, пока не исчерпает своих возможностей, способы достижения высот самовыражения, сохраняли силу влияния на простых людей. В первую очередь это произошло благодаря постоянной заботе о содержательную сторону произведений, а также благодаря тщательно разработанной символической языке искусства.

Символизм был присущ и античному мифу. Когда язычник архаической эпохи смотрел на статую Афины, она для него тоже была неким символом. Но ему не надо было этот символ искать: символический смысл его впечатлений был ему бессознательно заданный, а не открыт его умственной работой. Наоборот, христианин приучался вполне сознательно отыскивать во всем, что воспринимал, определенный символический смысл, раскладывать и группировать эти смыслы, отыскивая в них иерархию. Даже в природе искали символы божественного.

Однако любое содержание многозначное, и многозначность его неисчерпаемая. Поэтому каждый интерпретирует на доступном ему уровне. Неисчерпаемость символических толкований была заложена еще в самой Библии: "...Дух святой выстроил в нем бесконечные смыслы, поэтому интерпретация одного толкователь не отменяет интерпретации другого толкователя" (Иоанн Скотт Єрігена, "О разделении природы").

Вспомним иконы Андрея Рублева. Его "Троица" отражает прежде всего - как и каждый рядовой икона на эту тему - общеизвестный догмат о неделимое единство трех ликов Бога, настроение милостивой умиротвореності. Вдумчивый современник Рублева мог уловить по образу слитых в единении божественных лиц призыв к преодолению страха, разъединение между людьми (Єпіфаній Премудрый так и говорил: "Чтобы созерцанием Троицы перемагався страх ненавистной розни мира сего"). Здесь уже можно было разгадать социально-этический смысл символа.

Наконец, человек философского склада могла пойти дальше и увидеть в композиции "Троицы" (единение трех фигур, вписанных последовательно в круг и квадрат) символ миропорядка с его незыблемой закономерностью и многообразной единством. Вникните в размышления и рассуждения С. Аверинцева по этому поводу.

Конечно, средневековый зритель воспринимал произведение религиозного искусства, не припеваючи, как грек, и не расслабленно развалившись в кресле, как наш современник, - он "медитировал" над ним, он разгадывал его символический язык. Но при этом свободное движение фантазии исключался, потому что ниже (догматический), заданный смысл был все-таки главным. Это ниже, первоначальный смысловой слой никогда не становится и для художника несущественным, формальным (в том понимании, в котором уже для "Иоанна Крестителя" Леонардо да Винчи является несущественным и формальным связь с евангельским кругом ассоциаций). Даже если зритель был не способен проникнуть в сложный художественный замысел, он относился к увиденному благоговейно, потому что был способен естетизувати непроявленная для него содержание (немного от этого стиля восприятия осталось у бабы из чеховского рассказа "Мужики", которую до слез трогало непонятное ему слово "дондеже").

В иконе символический сам изображаемый персонаж. Его абсолютная безплотність подчеркнута плоским, необ'ємним изображением, необычностью лиц - словно специально "библейских" - одухотворенных, с огромными глазами страдальцев. И, возможно, не всегда вникая в содержание изображения, верующий смотрит в эти удивительные, человеческие и нечеловеческие за духовной наполненностью глаза, которые самостоятельно живут на иконе, и это дает ему иллюзию общения с высшим существом. Правя молитву, он уверен, что его слышат.

Естественно, эта ситуация сохранялась лишь до того времени, пока авторитет религии оставался достаточно высоким, пока у всех членов общества производилось одинаковое восприятие символики, пока не возникал и не внедрялся идеал творческой оригинальности (начинался он с возникновения новых монашеских орденов - доминиканцев, францисканцев - то есть пока искусство не емансипувалося от церковности). И пока крайне осложнилась символика, которая делает произведение непонятным. На примере древнерусской живописи это легко проследить: живопись XVI и XVII в. все более проявляет свою страсть к хитроумной нарочитости, к аллегорического изображения самых сложных священных текстов: некоторые иконы, которые составляют эмблематику св. Софии Премудрости Божией, молитвы Господней и т.п., имеют почти иероглифическая лад. Эти иконы рисовались уже не для верующих, а для начотчиків, и это противоречило раннехристианским взглядам. Воспитывая дух для концентрации, для зверненості внутрь, а не наружу, средневековая религиозная педагогика не боялась, а требовала повторов обычного, надеясь на их гипнотическое действие. Как говорили теоретики византийского монашеского аскетизма, "деревце, часто пересаджуване, засыхает": на их языке это означало, что любая смена впечатлений опасна для формирования самоуглубления и сосредоточенности.

Тем временем многочисленные поколения аскетов, день в день занятых исключительно попытками привести свою психику в вожделенный состояние, которые дотошно исследовали, какие внешние предметы, так или иначе влияющие на душу, как действуют на психическое состояние вне, язык, пребывание среди природы и т.п., накопили неисчерпаемый опыт психологического самонаблюдения. В этой культуре самоанализа средневековые люди были пионерами (если не брать во внимание отдельных порождений античного декаданса вроде записок Марка Аврелия "наедине с собой"). Относительно этого Ренессанс, который наполнил достижения монашеской мистики новым светским содержанием, ближе к европе, чем к своим греко-римских образцов.

Христианская религия - особенно в некоторых обрядах (молитвы, покаяния, искупления, исповеди и др.) - это тонкий механизм воспитания чувств и самосовершенствования. Многими психологическими открытиями и откровениями мы обязаны неисчерпаемом опыта психологического самонаблюдение в монашестве.

Одна из важнейших особенностей религиозного отношения к искусства заключается в том, что христианство по своей сути было чисто воспитательным, "педагогическим" движением, определенной нравственно-религиозной школой человечества. Вся его грандиозная социальная утопия основывается на вере в неограниченное "перевиховуваність" людей, возможность радикально изменить, усовершенствовать их изнутри.

Следует помнить, что средневековья было время единственного в своем роде сближения между философией и искусством: системы схоластов художественно стройные, художественное творчество так шла навстречу содержания, что часто могла перенимать функции философствования (как это было в Древней Руси, что не знала философии и создала свои системы философского толкования мира в иконописи). Православный иконостас является не только собранием определенным образом размещенных произведений живописи, но в то же время своеобразной диаграммой смысловой структуры мира, какой ее представляла себе средневековая человек. Зрителю наших дней "схоластика" рубльовської "Троицы", как и каждой иконы, кажется ненужной, она "мешает". Но для Рублева содержание его "Тройке" так же необходимы, как и умение комбинировать линии и пятна.

Итак, особенности художественного развития в средние века определялись тесной связью с религией, тем, что самый мировоззрение средних веков был преимущественно теологическим, что церковь была заказчиком искусства, а духовенство - единственным образованным классом. Образный состав и речь средневекового искусства глубже и экспрессивные, чем античного, оно с большей драматической глубиной передает внутренний мир человека, в нем сильнее выражено стремление постичь общие закономерности мироздания.



Назад